Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

(no subject)




 «После обыска и первого допроса родители старались не говорить о будущем, словно их молчание могло его отменить. Папа Эдик был занят собой и своим творчеством. Кроме того, я ему был неинтересен. Думаю, первый раз он по-настоящему мною заинтересовался именно тогда – когда КГБ возбудил против меня дело. Я стал ему интересен как новый сюжет.

     Из всех трех родителей он оценил ситуацию наиболее реалистично:

– Тебя посадят, – сообщил он в первую же нашу встречу после того, как следователь Круглов проинформировал меня о моем статусе подследственного. – Если еще осталась возможность эмигрировать – уезжай. Попробуй поговорить с ними: скажи, что ты согласен тихо уехать, если они закроют дело и тебя выпустят. Только ничего не подписывай, они потом используют это против тебя.

     Я, конечно, гордо отказался, сообщив ему, что ни в какие сделки с КГБ вступать не буду, как нам, героям, и положено.

     Папа Эдик молча выслушал меня, ни разу не перебив (большая редкость!), и сказал:

– Тогда готовься. Они, – папа всегда обозначал власть или личным местоимением третьего лица во множественном числе, или указательным местоимением “эти”, думая, должно быть, что, отказывая ей в имени собственном, он делает ее менее настоящей, – они тебя посадят. Обязательно. И я ничего не смогу сделать.

     Интересно, что, несмотря на уверенность в собственном бессилии в создавшейся ситуации, папа Эдик с первого дня моей посадки пытался на эту ситуацию повлиять: он записывался на приемы к разным гэбэшникам, курировавшим советскую культуру, и объяснял, что я а) глуп, молод и неразумен и б) сильно болен. Гэбэшники сочувственно выслушивали папины рассказы о моей язве желудка и сломанном в детстве позвоночнике, понимающе кивали и в ответ жаловались на мой несговорчивый характер, на мой отказ сотрудничать со следствием и раскаяться в содеянном.

– Как же можно его отпустить, Эдвард Станиславович? – вопрошали гэбэшники, предварительно заверив отца, что по-человечески они его понимают. – Статья-то серьезная.

   В общем-то они были правы.

    Все это, однако, еще не случилось, а таилось в моем будущем, прячась за его многовариантностью. Хотя папа Эдик был прав: никаких многих вариантов у моего будущего уже не было. Знал он родную страну.

    Я особенно по этому поводу не расстраивался: тюремное будущее виделось мне еще одной, пока не прочитанной (да и не написанной пока) книгой, которую суждено прочесть. Я жил настоящим, и оно мне нравилось.

   И было отчего: почет и уважение со стороны власти, признание ею моих диссидентских заслуг, личные оперá, сопровождавшие меня повсюду. Как тут не радоваться? Были и другие причины.

    Милая театральная девушка, у несчастных родителей которой проходил первый июньский обыск, по их настоянию порвала со мной отношения и исчезла из моей жизни. Я, признаться, не горевал, оттого что в моей жизни скоро появилась другая.«


Открытое письмо грабителям.





                                                                      Граждане грабители!

Не имея возможности связаться с вами и высказать свое отношение к вашему визиту в прошедшие субботу или воскресенье, пользуюсь возможностью ЖЖ.

Во-первых. Вы мастера своего дела. Задним умом понимаю, что визит ваш был подготовлен. Звонки в домофон, беспокойный водопроводчик в пятницу в 21.00 , а возможно и что-то другое, говорит о серьезности ваших намерений. В тоже время разделяю вашу очевидную досаду. Столь серьезная подготовка к операции, включая специальное (очевидно гидравлическое) оборудование и инструмент не принесли ожидаемых результатов. Кстати о результатах. Возможно года четыре назад (сдается мне, это были вы) легкая добыча в виде неплохой суммы и пары хорошей обуви укрепили ваши намерения в очередном посещении. Не скрою, помня поговорку о снарядах и воронках, все равно ожидал встречи. Дождался. Надежды на новые замки (сейфовые, с броней) не оправдались. Вы мастера своего дела.

Во-вторых.
Ну, в конце-то концов, квартир что ли мало. За что мне такое счастье? Где ж справедливость? Ведь некоторые так и проживают жизнь, не ведая о неповторимых ощущениях после ваших визитов.

В-третьих.
Четыре года назад мы могли бы познакомиться лично. Если бы я приехал на пять минут раньше. Но, я опоздал. Поэтому видел только, как вы садились в «жигули» пятой модели. Почему я уверен, что это были именно вы? Все просто. Наблюдая за посадкой в автомобиль, обратил внимание на желтую коробку в руках одного из вас. «Знакомая коробка» - подумал я, глядя вслед отъезжающей пятерке, и зашел в подъезд. Дверь в квартиру была просто прикрыта. Замки не работали. В квартире везде горел свет. Но все было на месте. Только в гардеробной на полу лежал пустой конверт. Я его сразу узнал. В нем были деньги. Именно были. А на обычном месте не оказалось желтой коробки с обувью. Той самой.Не скрою, огорчение было. Но, честно говоря, оно нивелировалось каким-то облегчением. Ну, вот и свершилось. Ограбили. Когда-то это должно было произойти. И могло быть гораздо хуже. А, если бы я не опоздал на пять минут? Чем бы закончилась наша встреча?

В-четвертых
. Понимаю, что взятые вами в последний раз 1875 рублей и съеденное мороженое не могут служить утешением для профессионалов. Но ведь и я стараюсь не отставать. Деньги и все, что может вас заинтересовать в квартире не держу. Новую обувь не храню.

В-пятых.
Квартиру поставил на сигнализацию. Если вы и с этой задачкой справитесь также легко, я сдаюсь. Хотя, третий раз, по-моему, слишком.

И последнее.
Понимаю, что мне все-таки везет. На вашем месте могли быть другие, после которых легкий беспорядок показался бы счастьем. А, за аккуратно закрытую дверь после визита, отдельное спасибо.

Честерфилд Филип Дормер Стенхоп





Тенбридж, 15 июля 1739 г.

Милый мой мальчик,


Спасибо тебе за то, что ты беспокоишься о моем здоровье; я бы уже давно дал о себе знать, но здесь на водах не очень-то хочется писать письма. Мне лучше с тех пор, как я здесь, и поэтому я остаюсь еще на месяц. Синьор Дзамбони расточает мне через тебя больше похвал, чем я того cтою. А ты постарайся заслужить все, что он говорит о тебе; помни, что всякая похвала, если на заслужена, становится жестокой насмешкой и даже больше того -- оскорблением и всего нагляднее обличает людские пороки и безрассудства.

Collapse )