Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Ромм.М.

РОММ


"...Очередным чудачеством на съемках "Ленин в 1918 году" была история с музыкой, которую написал замечательный композитор Анатолий Александров.
      Председателю Комитета по кинематографии Дукельскому она не понравилась. По-видимому, он считал ее чрезмерно эстетской, может быть, недоходчивой или недостаточно героической, — толком он объяснить не мог. Как я позже узнал, Дукельский был в молодости тапером в кинотеатре, немного играл на рояле и поэтому считал себя большим специалистом в музыке. Он сказал Александрову примерно следующее:
Дукельский: Вы профессор?
Александров: Да, профессор.
Дукельский: Ага!.. Вы консерваторию кончили?
Александров (удивленно): Я в ней преподаю.
Дукельский: Ну да, преподаете — это понятно, раз вы профессор… а кончили?
Александров: Кончил.
Дукельский: Так… Вот тут у вас один мотив похож на польку…
Александров: Позвольте, какая же это полька, когда здесь счет на три, а полька на два.
Дукельский: Это все равно… Потом вот этот марш царицынский похож у вас на песню «По долинам и по взгорьям».
Александров (очень вежливо): Вы находите? Я не могу обнаружить ни малейшего сходства.
Ромм: Семен Семенович! Побойтесь бога! При чем здесь «По долинам и по взгорьям»?…
Дукельский: А вы помолчите, товарищ Ромм. Я с профессором разговариваю. Скажите, профессор, кто это написал оперу, где летают девы валькирии? Их еще на веревках спускают в театре.
Александров: Вагнер.
Дукельский: Как вы сказали?
Александров: Рихард Вагнер.
Дукельский: Сыграйте мне что-нибудь из Рихарда Вагнера.
Александров: А что же именно?
Дукельский: Что-нибудь подходящее. (Александров играет «полет Валькирий» из оперы «Валькирии» Вагнера). Ну вот, очень хорошо! Вот так и напишите музыку. Если можно, вот эту самую музыку и напишите!
Александров: Но ведь она уже написана!
Дукельский: Не важно, украдите.
После этого дикого разговора Дукельский вызвал меня к себе и сказал:
— Он профессор, украсть не сможет, чересчур честен, интеллигент. Вы найдите другого композитора, который смог бы украсть.
А эту музыку я запрещаю."

Ахматова А.




Дал Ты мне молодость трудную.
Столько печали в пути.
Как же мне душу скудную
Богатой Тебе принести?
Долгую песню, льстивая,
О славе поет судьба.
Господи! я нерадивая,
Твоя скупая раба.
Ни розою, ни былинкою
Не буду в садах Отца.
Я дрожу над каждой соринкою,
Над каждым словом глупца.

19 декабря 1912, Вечер

Винокуров Е.




ДВА ЛИЦА

Мы встречались совсем немного.
Помню дом ее в центре Москвы.
Губы тонкие, недотрога!
Косы грузные вкруг головы.
Строгой-строгой была,
                     непреклонной,
Но прислушивалась к звонку
И о чуткий ледок оконный
Остужала тайком щеку.
Мы встречались,
                    под снегопадом
Мы ходили с ней на каток.
Мелким шагом я шел с ней рядом,
Чуть придерживая за локоток.
Как ярка голубая арена!
Разноцветные огоньки.
У скамейки встав на колено,
Зашнуровывал ей коньки.
Кротко чистил ей мандарины,
И снежинки,
                      летя с небес,
Словно крошечные балерины,
Танцевали нам полонез...
Эта первая,
                       а вторая
По другому была горда.
Над снегами переднего края
Ржавой проволоки три ряда.
Поднималась звезда над снегами.
Над погибшим на днях полком...
Торопливо гремя сапогами,
Прибежала ко мне тайком.
И сама дивилась поступку,
И смеялась, попавшая в плен.
По-солдатски короткую юбку
Все дотягивала до колен.
Словно вспугнутые погоней,
Колотились наши сердца
От нашедших друг друга ладоней
От нелегкого спирта-сырца.
Словом ласковым не называя,
Говорила мне грубо: "Мой!"
Укрывала нас ночь фронтовая,
Как шинелью, своею тьмой.
Фронтовых бездорожий буйность,
Над катком голубая пыльца...

Словно детство и словно юность -
Эти два молодых лица.


26 декабря 1971

Державин Г.






ДЕТСКАЯ ПЕСНЯ

Коль я добрая девица,
Любит маменька меня;
Если прясть я мастерица,
Я любезна для нея.

Шью когда, вяжу, читаю,
Это нравится всё ей;
Что прикажет, исполняю
Волею всегда своей.

И она мне позволяет
Дни в весельи проводить,
Петь, играть не запрещает,
Резвою и милой быть.

12 июля 1810, на Званке

Тургенев И.




Я лежал на постели — но мне не спалось. Забота грызла меня; тяжелые, утомительно однообразные думы медленно проходили в уме моем, подобно сплошной цепи туманных облаков, безостановочно ползущих в ненастный день по вершинам сырых холмов.

Ах! я любил тогда безнадежной, горестной любовью, какою можно любить лишь под снегом и холодом годов, когда сердце, не затронутое жизнию, осталось… не молодым! нет… но ненужно и напрасно моложавым.

Белесоватым пятном стоял передо мною призрак окна; все предметы в комнате смутно виднелись: они казались еще неподвижнее и тише в дымчатом полусвете раннего летнего утра. Я посмотрел на часы: было без четверти три часа. И за стенами дома чувствовалась та же неподвижность… И роса, целое море росы!

А в этой росе, в саду, под самым моим окном уже пел, свистал, тюрюлюкал — немолчно, громко, самоуверенно — черный дрозд. Переливчатые звуки проникали в мою затихшую комнату, наполняли ее всю, наполняли мой слух, мою голову, отягченную сухостью бессонницы, горечью болезненных дум.

Они дышали вечностью, эти звуки — всею свежестью, всем равнодушием, всею силою вечности. Голос самой природы слышался мне в них, тот красивый, бессознательный голос, который никогда не начинался — и не кончится никогда.

Он пел, он распевал самоуверенно, этот черный дрозд; он знал, что скоро, обычной чередою, блеснет неизменное солнце; в его песни не было ничего своего, личного; он был тот же самый черный дрозд, который тысячу лет тому назад приветствовал то же самое солнце и будет его приветствовать через другие тысячи лет, когда то, что останется от меня, быть может, будет вертеться незримыми пылинками вокруг его живого звонкого тела, в воздушной струе, потрясенной его пением.

И я, бедный, смешной, влюбленный, личный человек, говорю тебе: спасибо, маленькая птица, спасибо твоей сильной и вольной песенке, так неожиданно зазвеневшей под моим окном в тот невеселый час.

Она не утешила меня — да я и не искал утешения… Но глаза мои омочились слезами, и шевельнулось в груди, приподнялось на миг недвижное, мертвое бремя. Ах! и то существо — не так же ли оно молодо и свеже, как твои ликующие звуки, передрассветный певец!

Да и стоит ли горевать, и томиться, и думать о самом себе, когда уже кругом, со всех сторон разлиты те холодные волны, которые не сегодня — завтра увлекут меня в безбрежный океан?

Слезы лились… а мой милый черный дрозд продолжал, как ни в чем не бывало, свою безучастную, свою счастливую, свою вечную песнь!

О, какие слезы на разгоревшихся щеках моих осветило взошедшее наконец солнце!

Но днем я улыбался по-прежнему.


8 июля 1877 г.

Жигулин А.




Игрушечной нашей любви
Слегка не хватало печали...
И синие чайки кричали,
И сонные сосны качали
Над нами вершины свои.

А впрочем, была и печаль,
Как это притихшее море,
Как музыка в Домском соборе,
Когда забывается горе
И кажется:
Жизни не жаль.

А после
Была и тоска,
Глухая, как поздняя осень,
Когда необуздан и грозен
Прибой из волны и песка.

А что еще нужно душе?
Немного любви
И тревоги,
Немного листвы на дороге
И ветра в сухом камыше.

Но главное – это печаль,
Как тихое, кроткое море,
Как музыка в Домском соборе,
Когда забывается горе
И кажется:
Жизни не жаль.

23 декабря 1974

Ахмадулина Б.





СЕНТЯБРЬ

Ю. Нагибину
I
Что за погода нынче на дворе?
А впрочем, нет мне до погоды дела -
и в январе живу, как в сентябре,
настойчиво и оголтело.
Сентябрь, не отводи твое крыло,
твое крыло оранжевого цвета.
Отсрочь твое последнее число
и подари мне промедленье это.

Повремени и не клонись ко сну.
Охваченный желанием даренья,
как и тогда, транжирь свою казну,
побалуй все растущие деревья.

Что делалось! Как напряглась трава,
чтоб зеленеть с такою полнотою,
и дерево, как медная труба,
сияло и играло над землею.

На палисадники, набитые битком,
все тратилась и тратилась природа,
и георгин показывал бутон,
и замирал, и ожидал прироста.

Испуганных художников толпа
на цвет земли смотрела воровато,
толпилась, вытирала пот со лба,
кричала, что она не виновата:

она не затевала кутерьму,
и эти краски красные пролиты
не ей - и в доказательство тому
казала свои бедные палитры.

Нет, вы не виноваты. Все равно
обречены менять окраску ветви.
Но все это, что желто и красно,
что зелено, - пусть здравствует вовеки.

Как пачкались, как били по глазам,
как нарушались прежние расцветки.
И в этом упоении базар
все понижал на яблоки расценки.

Collapse )

Пять лет как нет мамы.




Ах, мама, мама! Как ты пела, мама.
Тебя уж нет, но голос твой во мне.
Он все звучит и нежно, и упрямо,
И сердце стынет в горьком полусне.

В той тихой песне было много боли.
Про черный омут, вербы, тростники,
Про васильки, которые для Лели
Вы собирали в поле у реки.

Ушло навеки все, что было близко,
Лишь васильков - косою не скосить.
Забыл слова из песни материнской.
Забыл слова, и некого спросить.
(А.Жигулин)

Мандельштам О.




Жил Александр Герцович,
Еврейский музыкант,-
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.

И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть...

Что, Александр Герцович,
На улице темно?
Брось, Александр Герцович,
Чего там?.. Всё равно...

Пускай там нтальяночка,
Покуда снег хрустит,
На узеньких на саночках
За Шубертом летит.

Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
А там - вороньей шубою
На вешалке висеть...

Все, Александр Герцович,
Заверчено давно,
Брось, Александр Скерцович,
Чего там?.. Всё равно...


26 марта 1931